Странная вещь, приключившаяся со мною летом на даче
Мне чудится, что я – не я...
Вдруг дочку строгая семья
Решила в жертву принести,
Чтоб честь спартанскую блюсти.
Я фиников стащила горсть,
Когда пришел почетный гость,
Еще немного – сухарей,
Так есть хотелось, хоть убей!
А мне всего пятнадцать лет…
Глядит завороженно вслед
Какой-то юный Аполлон –
За то простит Лакедемон.
Но неизбывней нет вины,
Что кудри смелы и черны,
Что дочь наварха-крепыша
Не так собою хороша!
Вот, решено – у алтаря,
Едва засветится заря,
Как всех простит Лакедемон,
Чьей кровью камень окроплен.
Обычай стар – до крови сечь,
И честь спартанскую сберечь!
А мне всего пятнадцать лет,
Меня прекрасней в Спарте нет,
И будет жертвою моей
Довольна Ортия…
…Светлей
Восточный край, бледнеет синь
Жестоких волею богинь.
И сквозь пугливый утра свет
Пойму, что кроме правды нет
В суровом мире ничего,
Что болью тела моего
В людском, в хароновом плену,
Я искуплю свою вину.
Ничем не выдавая мук,
Пляша, вступлю в аидов круг,
Где нет стыда,
Где горя нет,
Оттуда мы пришли на свет,
Презрев Забвенья властный зов…
Здесь брошу я одежд покров,
И, не услышав даже стон,
Меня простит Лакедемон.
Нагая, на виду у всех
Молчаньем искуплю мой грех!
Пришли. …
Уже стоят втроем:
И жрец верховный, и при нем
С бичами длинными в руках
Те двое, что внушают страх.
Как глубоко я страх таю!
Покорно очередь свою
Ждет мой знакомец-Аполлон…
Я дочь твоя, Лакедемон!
Ты жертву тяжкую принес,
Ты не увидишь – даже слез!
Ложусь… Мне знать всего больней,
Что стыдной слабостью моей
Наверно, будет поражен
Кудрявый мальчик-Аполлон.
Но что за прихоть, не пойму –
Скользит по телу моему
Без крови и без боли кнут,
Лишь тот, другой, жестокий труд
Не милосердствуя, вершит,
Как злая Ортия велит.
Но тут верховный жрец вещал:
«Как тяжело – держать устал
Богини статуэтку я.
Да, кровь на жертвенник лия,
Деметрий, ты могуч, как лев,
Но страшен Артемиды гнев!
Чуму, и голод, и войну
Пошлет на гордую страну,
И блеск победный Спарты всей
Сотрется в памяти людей!»
Но каждый понимает сам,
Что, мудрецы, сравниться ль вам,
В бесстыдной алчности такой
И с Артемидою самой?
Тогда, напрягшись синью жил,
«О, Хеллис! Я тебя любил! –
Мне шепчет добрый Агафон. –
Но если так, Лакедемон
Мне не простит мою вину,
Когда спасу тебя одну!»
«Спасибо, ты так добр ко мне –
Уже не режет боль в спине,
Позора легче избежать!»
Но – долго ли еще лежать?
Не холод от реки Эврот,
Но от аидовых ворот
Печальный путник злую весть,
Что спасена спартанки честь,
Принес, – и что меня зовут
На Персефоны мрачный суд.
А дочь наварха-крепыша,
Как день, собою хороша,
Ее прекрасней в Спарте нет.
И ей сравнялось… двадцать лет.
То не Эврот шальной волной,
Но слабый-слабый голос мой
Звенит на ледяном ветру:
- Я не умру! Нет, не умру!
Молчали все. И сердца стон
Не услыхал Лакедемон.
О, Гера, всеблагая мать!
Ты их, что призваны справлять
Все артемидины пиры,
Пошли скорей – в Тартарары!
Прожорливому Крону – в дар!
…Привидится такой кошмар!
И в страхе верит человек –
Прекрасен двадцать первый век!
И гуманизм сложил хитро
Попкорна полное ведро
С душистой горсткой сухарей
Эпикуреенке моей,
Красавице – в шестнадцать лет,
Которой лучше в мире нет,
Суровость ей сумев придать:
«Ну, мама! Сколько можно спать!
С тобой пойдешь – и сам не рад!
Какой противный дождь и град!
Уже пустой и мокрый пляж!
Пошли! А ты мне денег дашь?
Лежишь так долго, – посмотри –
Промокли даже сухари!
А кола с кубиками льда?
До половины там – вода!»
О, добрый двадцать первый век!
С тобой так счастлив человек,
Что кола с кубиками льда –
Одна мечта, одна беда!